Главное:
Дмитрий Дюжев: «Счастье – это благословение»

Дмитрий Дюжев: «Счастье – это благословение»

Волковский театр вновь принимает на своей сцене МХТ имени Чехова. В нынешнем сезоне МХТ первым представил свою версию постановки романа Ивана Тургенева «Дворянское гнездо». Одну из главных ролей исполняет Дмитрий Дюжев. За несколько часов до спектакля журналистам удалось пообщаться с актером и поговорить с ним о русской драматургии и русской актерской школе, о вере, счастье и гармонии.

– Дмитрий, произведение Тургенева, по которому поставлен спектакль «Дворянское гнездо», где вы играете Лаврецкого, произведение сложное. Действия героя неоднозначны, вызывают множество вопросов. Думали ли вы над тем, каким могло бы быть будущее вашего героя?

– Думал. Тут можно провести параллель с Иовом из ленты «Остров» Лунгина. Всю историю этот человек пытается проникнуть в монашескую жизнь, увидеть это чудо, но оно так ему и не дается, не постигается. Он так и не может понять до конца, действительно Анатолий чудотворец, или он какая-то легенда. Но когда Анатолий уходит из жизни, Иов принимает на себя крест его жизни, и уже сам садится в лодку и уходит в Белое море. Уходит туда, где мог бы честно остаться наедине с Богом. То же и у моего героя Лаврецкого. Когда чувства Лаврецкого и Лизы  уже сошлись и герои начали дышать одним воздухом, стали смотреть не друг на друга, а в одну сторону, Лиза направила Лаврецкого на путь спасения его души. Если вы прочитаете Тургенева, то поймете, что Лаврецкий был с детства сломленным человеком, комплексующим страшно. Когда его жена крутила романы, он этого не видел. А когда эти связи обнародовали и все смеялись, он бежал, и ему стыдно было вернуться домой, где все знали о произошедшем. Он сделал все, что Лиза ему сказала. Лаврецкий пошел на примирение с женой и стал с ней жить, принял дочь. Он изменился. Но понимаете, дело в том, что, когда меняешься ты, меняются многие аспекты жизни. И приходит осознание, что не нужно мучить ни себя, ни человека рядом. И он отпускает Лизу.

– У Лаврецкого есть «свет в конце тоннеля»? Что, как вы считаете, ждет его в будущем?

– Возможно, Лаврецкий посвятил бы всю свою жизнь Лизе, живя со своей женой, тем самым исполняя тот духовный долг, который Лиза перед уходом в монастырь ему передала. Тургенев умалчивает о том, что дальше. Но я подозреваю, что в конце Лаврецкий останется один. Он поймет, что жена искренне не может измениться. Кокетство Варвары Павловны с Паншиным – это не конец, герой продолжит идти своей дорогой. Лаврецкий останется один и станет жить с мечтой о Лизе.

– Вы своего героя оправдываете?

– Скорее сопереживаю. Я ему уже не чужой и не могу смотреть на него со стороны.

– Тяжело потом возвращаться в реальность?

– Моя жена, когда мы еще не были женаты, удивлялась, как это можно играть такой спектакль и счастливым выходить после него. Но в том-то и дело, что на сцене ты живешь другой жизнью. И когда спектакль заканчивается, ты словно просыпаешься и понимаешь, что у тебя по сравнению с тем человеком, которым ты сейчас был, все прекрасно. Разве это не здорово?

– Есть такое понятие – тургеневская девушка. Лично для вас тургеневские девушки, тургеневские мужчины,  тургеневские герои – они какие?

– Тургеневские персонажи – они все не успокаиваются. Даже находясь вроде бы в бездействии, они действуют. Они все время топчутся, топчутся и топчутся, пытаются и пытаются, но никак не могут найти внутреннюю успокоенность. Взрослея, каждый человек ищет гармонию, ищет свое место в этом мире, и если находит, то становится счастлив. А счастье – это благословение. Благословение нужно заслужить.

– Возможно ли найти гармонию в этом мире, где большинство живут по принципу все и везде успеть?

– Возможно, конечно.

– Возможно, в этом помогает вера… Вы не скрываете, что вы верующий человек.

– Понимаете, для того чтобы верить, нужен ум воспринимающий, открытый. Можно сказать, что наивность в высоком понимании этого слова является ключом к глубокой вере. Вера – она как камертон для твоей жизни. С нею ты соотносишь все свои поступки, тянешься к смыслу жизни, к святости.

– Вернемся к творчеству. Вы попробовали себя в роли режиссера, сняли новеллу для фильма «Мамы». Как вы определяете современный кинематограф? 

– Самое яркое и правдивое – авторское кино, когда режиссеры не соотносят себя с мейнстримом и миром развлечений. Они снимают прежде всего для себя, для того, чтобы быть честным перед собой. Предполагается, что такой человек ни от кого не зависит. Вот ему пришло во «внутреннюю киноленту» видение, идея, история, сюжет, от них он отталкивается и создает впоследствии свое произведение. Как правило, на авторское кино много средств не тратят, ведь о большом прокате здесь речи не идет. Другое дело – мейнстрим. Зачастую замысел рождается у продюсера, и он уже находит под историю деньги, а потом в качестве рабочей силы нанимает режиссера, артистов, операторов.

Вот «Мамы» – абсолютный мейнстрим. Я снял для продюсера фильма Малкова новеллу, где старался меньше говорить, а образы и смыслы передавать через детали. Однако где-то пришлось находить компромисс, поскольку в мейнстриме увиденное должно быть доступно любому зрителю.

– В кинотеатрах в основном показывают американские фильмы. Российские ленты в прокат почти не выходят…

– Современный российский кинематограф стал рождаться только в начале 2000-х годов. Картин как тогда, так и сейчас снимается очень мало. Как такового кинематографа вообще нет, потому что нет бизнеса. Вкладывать деньги в кино очень рискованно. Вот, например, раньше в кино могли пойти на конкретного актера. Сейчас даже имена артистов не запоминают, потому что не успевают, слишком большой поток, слишком много тех, кто думает, что может снимать кино. Это еще Чехов писал: «Бездарен не тот, кто не умеет писать, а тот, кто пишет и не умеет этого скрыть». Или делают кино полупрофессионально, но с большим гонором и пафосом. А в прокат выдать не могут, потому что прокатчику нужно отдать половину прибыли, а ты своими 50% от проката даже затраты на фильм не вернешь.

– В скором времени на экраны выйдет фильм Марка Дакаскеса «Разборка в Маниле», в съемках которого вы приняли участие…

– Это было интересное предложение, которое мне сделал соинвестор картины. Он сказал, что увидел сценарий еще на стадии развернутого синопсиса, где была прописана роль русского, и согласился инвестировать съемки при условии, что эта роль будет переписана. Дело в том, что американские коллеги, если пускают в драматургию американской жизни русского типажа, то он обязательно пьяница в шапке-ушанке с белым медведем и балалайкой. Для нас это оскорбительно, а им нравится нас так представлять. А тут после изменения сценария получился интересный персонаж. Он приезжает поддержать в борьбе с мафией главного героя фильма, с которым когда-то пересекался в бывшей Югославии.

Съемки проходили неподалеку от Манилы в джунглях. Мы жили в маленьких деревянных домиках. Круглые сутки фоном слушали крики, визги и шипение из джунглей.

С фильмом связана забавная история. Я прилетел на съемки, и в 5.30 утра меня разбудила ассистент американской группы. Она сказала, что мы начинаем работать, и попросила взять с собой костюм. Я попытался объяснить, что у нас в России костюмы герою выдают на съемочной площадке, и у меня его с собой нет. Она была очень удивлена, поскольку думала, что я привезу все с собой. Через некоторое время выяснилось, что спортсмены, которые снимаются в фильмах и выполняют все трюки, шьют себе костюмы на заказ из специальной эластичной ткани, чтобы они не сковывали движения.

– Насколько американская школа подготовки актеров отличается от российской?

– Для зарубежных актеров тело – это инструмент с оголенными нервами. Они показывают эмоции, которые могли бы чувствовать при определенных условиях. Наверное, это неплохо, когда ты артист одной роли и всю жизнь играешь самого себя с личностными проявлениями организма. Но такая школа не позволяет в результате играть другого человека, незнакомого тебе. А ведь можно быть одним человеком в жизни, но совсем другим в кадре. Ты, словно психотерапевт, принимающий пациента, изучаешь свою роль, стараешься понять, какие события помогли герою стать таким, какой он есть. Вот Тургенев в «Дворянском гнезде» тем хорош, что позволяет увидеть полную предысторию героя, прежде чем начнется само действо.

Я считаю, что задача искусства не отвечать на вопросы, а задавать их. И в этом смысле каждый художник хочет рассказать историю и в конце оставить вопрос: а что вы поняли, что в вас осталось? Любое искусство тем и интересно, что его можно обсудить и в нем нет определенного конца, как в Библии, когда окончание главы – это именно так и по-другому быть не может.

Фото Сергея Белякова

интервьюВолковский театр

Предложить новость

Самые интересные новости - на нашем канале в Telegram

Чат с редакцией
в WhatsApp
Чат с редакцией
в Viber
Новости на нашем
канале в WhatsApp