Ликвидатор аварии на Чернобыльской АЭС рассказал о событиях 40-летней давности

26 апреля исполнилось 40 лет со дня аварии на Чернобыльской АЭС. Накануне памятной даты «Северный край» побеседовал с человеком, которому сегодня 65 лет. За его плечами два высших образования (политехническое и финансово-экономическое), общественная деятельность, работа по обеим специальностям. А еще – орден Мужества с подписью Путина. И статус ликвидатора аварии на Чернобыльской АЭС.

Владимир Клёмин – председатель Ярославской общественной организации «Союз Чернобыль», один из тех, кто в июле 1986 года отправился по мобилизации в самое пекло, туда, где взорвался четвертый энергоблок атомной электростанции.

– Владимир Геннадьевич, как вы стали ликвидатором аварии на ЧАЭС?

– Начну с главного. Тогда произошла, как поначалу казалось и хотелось верить, небольшая авария, технологическая. В СМИ сообщили очень скупо – двое погибших, работает правительственная комиссия. И объявили не 26-го, а только 28-го апреля.

Припять была городом атомщиков, с очень хорошим московским снабжением. Мои знакомые, которые там работали, говорили: «Была не жизнь, а сказка». Жили как при коммунизме. Чернобыльская станция планировалась флагманом мирного атома, самой прогрессивной. Не просто так она носила имя Ленина. Конструктор реактора – академик Александров. И его идея была просто аксиома: реакторы не взрываются. Какой взрыв? Вы о чем говорите?

– Так почему же он взорвался?

– Правительственная комиссия решила направить туда ученых, потому что в Припяти ученых не было вообще. Там работал персонал, атомщики, которые, возможно, даже не понимали, что такое лавинообразный эффект.

Одна из причин – перед Первомаем нужно было показать трудовые успехи, сделать подарки стране. Чернобыльские атомщики решили: «А мы произведем ускоренный запуск из состояния остановок». Это такой режим, когда реактор полностью остановлен. Но реактор – не лампочка, его нельзя выключить. Атомная реакция идет всегда, он просто работает на 5–10% мощности – это и считается «выключенным». Выход из режима остановок делают последовательно, по чуть-чуть. А они решили: «А зачем так долго?» Конечно, у реактора были степени защиты, автоматика, которая срабатывает в доли секунды. Так вот, эти товарищи решили: она мешает нашему стахановскому порыву. И они отключили ее, вручную. Последовательно все семь степеней защиты.

– Но почему они не были проинструктированы? Это же чудовищно.

– Потому что это был уровень не их компетенции. Время для эксперимента выбрали в ночь с пятницы на субботу – выходной день, на станции только обслуживающий персонал. Уже потом пошли конспирологические версии – дескать, заговор, мол, глобалисты хотели, чтобы Советский Союз рухнул, что Чернобыль – первый гвоздь в гроб СССР. На самом деле это ерунда. Страна мобилизовалась, и последствия могли быть неизмеримо больше, если бы не мужество и героизм ликвидаторов. Они их минимизировали.

– Как вас мобилизовали?

– Принесли повестку. Я работал инженером-строителем после политехнического института, строил Тутаевский моторный завод, жил в Ярославле с семьей. У нас была военная кафедра, военно-учетная специальность – командир взвода радиационной и химической разведки.

В повестке значилось: «Вы привлекаетесь на военные сборы, явиться в 8:00 утра в Заволжский военкомат, срок сборов 180 суток». Я считаю – получается шесть месяцев. Пришли в военкомат – там много моих будущих коллег. Спрашиваем: «У тебя вус (военно-учетная специальность – прим. редакции) какой?» – «Я пожарный». – «У тебя?» – «Автомобилист». – «А у тебя?» – «Связист». Тут выходит военком и сообщает, что нас отправляют в Чернобыль. Потом в областном призывном пункте с каждым разговаривали в полутемной комнате, смотрели в глаза: «У вас есть веские причины не ехать?» Мне 25 лет, я думаю: нет, наверное, веских нет. Мне в ответ: «Ну и хорошо».

– А как же ваша семья?

– Жена была в отпуске по уходу за ребенком. Первый сын... И единственный. Вообще то, что мы сейчас сидим и разговариваем, – это чудо. Нам говорили: вы практически смертники. Частушка такая была: «Курица не птица, Болгария не заграница, чернобылец не жилец – и вообще нам всем… конец».

Уезжали – провожали как смертников. Вернулся в Ярославль, набрав предельную дозу, переоблучать уже некуда – смерть. Норматив был 25 рентген, но думаю, получили гораздо больше. Приборов нам не выдавали, индивидуальных дозиметров тоже. Мы были не готовы к такой масштабной аварии. Потому что академик Александров сказал: наши реакторы не взрываются.

– А кто возглавлял правительственную комиссию от ученых?

– Валерий Легасов. Достаточно молодой человек, чуть за сорок. Академик, умница, космический разум. Он сыграл ключевую роль в минимизации последствий. Какую дозу получил – непонятно. У него очень быстро началась прогрессирующая онкология. И он умер при странных обстоятельствах. Перед смертью записал несколько кассет на диктофон – воспоминания. Писать уже не было сил. А после смерти – расшифровали, но целые участки стерты. Я его только в хронике видел, но чувствую – порядочный был, глубоко порядочный человек. Он сделал доклад в МАГАТЭ, и основная причина аварии там была названа: человеческий фактор. Не дефекты реактора. А люди сработали не очень хорошо...

– Сколько человек тогда с вами поехало из Ярославской области?

– Из Ярославля уехали четыре автобуса «Икарус». Мы заменяли Московский военный округ. Те набрали дозу – мы для них были как спасение, потому что их переоблучать дальше нельзя, а работать надо.

Вообще в ликвидации участвовали, по разным данным, порядка 600 тысяч человек со всего Советского Союза, даже из Прибалтики.

– Чем конкретно вы там занимались?

– Это называется дезактивация. Убирали радиоактивные осадки с территории, с техники. Строили защитный саркофаг – циклопическое сооружение.

Когда мы прибыли на место, нас переодели в военную форму, накормили тушенкой. Потом приехали в поле – рожь спелая, и никто ее не убирает, все заражено. Поднимается ветерок, пыль летит – и ты понимаешь: пыль радиоактивная. Место очень нехорошее. Но люди ходят, сразу никто не умирает. Человек ко всему привыкает: ну да, будет плохо, но не прямо сейчас.

– Вас как-то защищали – спецодежда, санобработка?

– Нет. Обычная форма с погонами. Мы нашли ящик с респираторами – стали их использовать. Но в июле на Украине очень жарко и влажно. Конденсат скапливается, респиратор перестает пропускать воздух – начинаешь задыхаться. Носишь-носишь, потом на лоб – и ходишь просто так.

– А жили где?

– В палатках. Душ – раз в неделю, приходишь после работы, потрясешься – и все, вроде как стряхнул с себя радиацию. Мы приезжали из зоны максимального заражения в зону поменьше, но радиация была везде. Сначала жутко, потому что она не пахнет, не щиплет. Опасная штука. Предельную дозу облучения набрали за 18 выездов в зону максимального загрязнения. А я пробыл там больше двух месяцев. Переоблучать уже нельзя, но мы ездили дезактивировать деревни в Белоруссии. Потом долго ждали замену. В результате не дождались, но пришел посыльный из штаба: «Все, собирайся с вещами, едем домой». Попали туда в начале июля, уехали в конце августа.

– Какое было физическое состояние после возвращения?

– Есть медицинский термин – немотивированная слабость. Тебе плохо, а почему – не понимаешь. Многие ребята работали водителями автобусов в Ярославле. Говорили: «До обеда работаю, после обеда – меня нет». Увольнялись, искали другую работу. Программа реабилитации? Нам обещали санаторий, бесплатные путевки. Пришли тогда в областной военкомат: «Нам нужен отпуск, что-то…» А нам: «Какой отпуск? Не мы вас посылали, не мы обещали»...

– Вам деньги заплатили?

– За каждый день в зоне максимального заражения – пятикратная оплата. В итоге сумма вышла порядка 420 рублей. Теща говорит: «Ой, Вовка, надо купить что-то большое, чтобы запомнилось». Я говорю: «А что?» – «Купите цветной телевизор». У нас черно-белый стоял. На телевизор не хватило – теща добавила. Купили, но через две недели он сломался. Ремонтировали, ремонтировали…

– Как и когда появилась организация «Союз Чернобыль»?

– В 1991 году вышел первый закон о социальной защите граждан, подвергшихся воздействию радиации вследствие аварии на Чернобыльской АЭС, подписанный уже Борисом Ельциным. Там были пункты про общественные организации. Пришел ко мне Рустем Абдюков, второй секретарь горкома комсомола, сказал: «Володя, давай создадим». Я тогда работал в обкоме комсомола заведующим финансово-хозяйственным отделом, управляющим делами. Мы изучили законодательство, написали устав, провели учредительную конференцию. Организация была создана одна из первых в России – начало 1992 года. С тех пор существует, хотя многократно переименовывалась и много раз менялись законы – больше полутысячи изменений.

– Что сейчас делает ваша организация?

– Главная функция – социальная защита. И главный принцип – здоровый образ жизни, стараемся поддерживать наших оставшихся ребят, их семьи билетами в театры, на концерты, на футбол и хоккей.

– Сколько сейчас ликвидаторов живут в Ярославской области?

– У нас было чуть больше 2000 человек. Сегодня – около 700. Социальный фонд собирает свой реестр, но есть еще ведомственные пенсионеры – МВД, РЖД.

– А вдовы? Дети?

– Если чернобылец умирает, остается категория вдов, семей, потерявших кормильца, детей первого и последующих поколений – на них тоже распространяются льготы. Но сейчас есть проблема с новыми российскими регионами. На последнем съезде чернобыльцев в Москве одна женщина из Мариуполя сказала прямо с трибуны: я вдова ликвидатора. Муж умер несколько лет назад. Я сейчас гражданка России, а на момент смерти он был гражданином Украины. И она не одна такая…

– В Ярославле есть мемориал чернобыльцам. Как он появился?

– В 1996 году, к десятилетию аварии. Нам предлагали памятную доску на храме – мы отказались. Я вспомнил «Черный обелиск». Склеил из картона макет, обернул черным скотчем, из фольги сделал трех улетающих журавлей, приколол иголками. Пришел к скульптору Елене Пасхиной – она сказала: «Почему нет?» Потом сделала свое прочтение, авторское, отталкиваясь от этой идеи, воплотила наш замысел в жизнь. Отливали памятник в Мытищах. Птиц покрасили в черный – получились не журавли, а аисты. А потом я услышал по радио, что в Чернобыльской зоне отчуждения начала расти популяция черных аистов. Я каждый год на митинге говорит: это души наших товарищей улетают туда. Мемориал стоит в сквере у госпиталя ветеранов войн на Угличской, где каждый год мы собираемся на митинг памяти 26 апреля. Какая бы ни была погода – дождь, снег. И знаете: утром тучи, дождь собирается. Начинаем митинг – выходит солнце, и так каждый раз, год за годом.

– Вы верующий человек?

– Моя вера: плохих людей нет, совсем. Есть люди, которые попали в плохие обстоятельства и ошибаются, но потом они все равно пожалеют о сделанном.

После митинга священник всегда служит панихиду. Я печатаю список на поминовение. Первый раз пришел к ярославскому владыке Михею – такой невысокий дедушка с ярко-голубыми глазами ко мне вышел. Говорю: «Батюшка, у нас чернобыльцы, кто-то неверующий, кто-то атеист. Как быть?» Он посмотрел на меня и сказал: «Пиши всех. В небесной канцелярии разберутся». Мудрейший человек! С тех пор пишем всех – а там уж точно разберутся.

Есть еще икона «Чернобыльский Спас». На ней впервые в истории православия вместе со Спасителем и святыми изображены наши ликвидаторы. Как сказал Патриарх: «Эти люди спасли других и никого не убили. Это Божья рать». Список с иконы есть в Рыбинске, в Спасо-Преображенском соборе.

– Что вы чувствуете, когда сейчас на Западе говорят о ядерных ударах – реальных и потенциальных?

– Мне дико, страшно это слушать. Люди не понимают, о чем говорят, это не игра в солдатики. Я видел фильм про Хиросиму, мне его оставил вице-президент Фонда мира Хиросимы. Две бомбы – «Толстяк» и «Малыш». Летчик сбросил «Малыша» на мост: от человека, который шел по нему, осталась только тень. А сейчас это называют «гуманитарными бомбардировками». Вы слыхали такое? Гуманитарные бомбардировки… В Японии до сих пор люди, попавшие в зону распространения радиации после падения этих бомб или имеющие к ним отношение через одно, два, три поколения, называются словом «хибакуся». Это как каста неприкасаемых в Индии – с ними предпочитают не создавать семьи, не рожать детей. Потому что генетические поломки в ДНК облученного человека проявляются и через несколько поколений.

– Спасибо за разговор. Дай Бог здоровья всем героям-ликвидаторам… И пусть подобное больше не повторится никогда.

– Нужно помнить. Говорить об этом, чтобы не повторилось.